ПрессаДечебал Григоруцэ
авторский сайт композитора
 

Из всей обширнейшей литературы, которая посвящена великому D. G., эта статья дорога мне по-особенному. Во-первых потому, что она самая ругательная из всех. Во-вторых, потому, что это замечательный образец того, как можно "пишА" (или "писЯ"?) о ком-то другом, устроить презентацию самому себе. Я уже давно простил автору и ловко оборванные цитаты, и местами перевранные заголовки музык, и бесконечно благодарен ему за потраченные на всю эту радость время и силы. И, хотя опубликована она (эта радость) была очень давно, я каждый раз, как только она попадается мне на глаза, с удовольствием её перечитываю.

Не в децибелах счастье Дечебала

По поводу творческого вечера иркутского композитора Дечебала Григоруца в концертном зале филармонии 4 апреля

(Напечатано весной 1998 года на культурной страничке рекламного сборника "Иркутские товары, цены, услуги".)

Когда я был любезно приглашен на этот концерт Мариной Николаевной Токарской, художественным руководителем филармонии, я вспомнил, что в прошлом, кажется, а может, позапрошлом году пробовал написать о камерной музыке Д. Григоруца, услышанной в органном зале, но статья по каким-то (побочным) причинам осталась недописанной. Я отыскал ее в своем архиве. Она называлась: "ЖИВОЙ КОМПОЗИТОР". Почему — так? Процитирую самое начало рукописи.
"— Неужели вам не о чем спросить живого композитора? — обратилась к публике, едва ли не наполовину состоявшей из детей среднего и младшего возраста, музыковед, проводившая творческий вечер Дечебала Григоруца. Все молчали. Да и я скорей бы нашелся, о чем спросить многих, воскресни они, мертвых композиторов, чем этого — такого молодого, милого, скромного. А нужно ли вообще концерт дополнять вопросами-ответами, т.е. пресс-конференцией? Слушатели воспринимали сочинения Д.Г. доброжелательно, аплодировали с чувством. Он подкупил даже меня, "зацикленного" на том, что современная музыка может быть любопытной, если она принципиально атональна. И отвагой же, однако, надо обладать, чтобы нынче, сочиняя, сочетать юность с традиционностью!"
Я перечитываю свою рукопись на следующий день после нынешнего концерта. И, полагаю, старое название надо поставить в иной контекст. "Живой" — значит, не "синтезаторский", не "децибельный", не отдающий техномертвечиной; "живой" — значит, извлекающий звуки не с помощью "дьявольской" электроники, когда скрипка, "пропущенная" через электросеть, взвывает электропилой ("экспериментальные" фокусы "Белого острога" в "эзотерической" сюите "Паразиты сознания"), а натуральным образом — с помощью "стародедовских" инструментов; "живой" — значит, чурающийся в музыке инженерии; от микрофона до всяческих механистических "тембров" и "гармоний".
Все это, однако, не значит, что у меня принципиальная установка "на консерватизм". И признаюсь сразу, что симфонические опусы Григоруца — я их слышал впервые — меня разочаровали.
Первой была исполнена оркестром под управлением Николая Сильвестрова — исполнена, сказал бы я, старательно, аккуратно, "сущностно" по отношению к партитуре — поэма "Вокализ", совсем "свежее", 1997 года, сочинение... В начале что-то густо-скорбное, низкое, потом флейта голос подает, чуть позже грустит одинокая скрипка, а вот струнные взмывают tutti... В принципе, можно уже догадаться, что будет развитие к драматизму, оркестр взорвется, потом звуковой вал forte спадёт... ага, и в конце, конечно же, угасание оркестровой массы, "разжижение" к коде piano...
Видите, все это даже красиво, но главное — безусловно, грамотно, старательно и аккуратно (будто чистописание) — так, как учат в консерватории. И даже мне, человеку без музыкального образования, очень даже знакомы все эти "ходы", что за чем и после чего, как и какие по контрасту достигаются "эффекты"... ну, почти так же, как все знают, что дом строится - сначала балки, потом перекладина, стены, крыша и т.д.
Меня методу такого конструирования научил лет 30 еще назад — юный Адриан Леверкюн из романа "Доктор Фаустус". Я знаю, как это делается, пишет он учителю своему, Венделю Кречмару, искушаемый им к занятиям композиторством: "Виолончели одни ведут тоскливо-задумчивую тему, которая с философическим прямодушием и так выразительно вопрошает о нелепице жизни..." и т.д. (глава XV). Идет описание вступления к III акту "Мейстерзингеров" Вагнера, где едва ль не канонически представлен блестящий образчик романтической композиции.
И хотя искусство "бесконечно шире схемы, согласований, традиций — словом, того, чему один научается от другого, шире приемов и проникновений в то, "как это сделано", — размышляет герой Томаса Манна, прообразом музыкального мышления которого послужит новое учение о гармонии Шёнберга и творческая практика его великих учеников, Берга и Веберна, — искусство неотделимо от "нормативной технологии" (выражение мое, далее — цитата, — Я.С.-М.), а значит, в том, "как это делается", наличествует "пошлость, являющаяся несущей конструкцией, залогом прочности даже гениального произведения, тем, что делает его всеобщим достоянием, то есть явлением культуры, равно, как и рутина, благодаря которой достигается красота".
Да не удивит читателя сия цитата! Она вечно актуальна и не одной музыки касается. Несколько месяцев назад я привел ее в приватном письме режиссеру с громким именем, а он то, о чем в ней речь, самым сокрушительным образом потом подтвердил фейерверком пошлости в своей постановке спектакля о Колчаке. И я рад каждому случаю поговорить о рутинерстве и новаторстве.
Когда ребенок, едва выучившись грамоте, сам срифмует на бумаге "любовь-кровь", "розы-морозы", его впервые коснётся, словно некая магия — тень тени поэзии. А противоестественно здесь лишь одно: если человек, взрослея, будет пробуксовывать в той же "тени" на каждом своем очередном "витке".
Вот я читаю слова Д. Григоруца в программке описываемого концерта: "Нельзя смотреть на мир через розовые очки. Жестокая действительность не оставляет места наивным мечтаниям..." и т.д. — и для меня эти банальности то же, что "слезы-берёзы", извинительные в 5, ну, в 7 лет, однако сия "гримаса на лике Вселенной" смешна и пошловата в возрасте 30 лет.
Хочется сказать: молодой человек, ведь вы же музыкант, зачем вам барахтаться в литературщине, впадать в словесное позерство, это удел графоманов. Вам, так или иначе, подвластна субстанция Музыки — она же бесконечно выше всех прочих искусств, и уж не Ей побираться на чужих задворках!
Ну, и я вернусь-ка лучше к музыке и позволю себе снова процитировать из старой, незаконченной своей статьи, навеянной впечатлениями давнего камерного концерта Д.Г. в органном зале, "Основное качество его опусов — милота, сказал бы я. Наив и детскость в "созерцании" звука как таковою. Так ребенок с изумлением смотрит на цветок и бабочку на нем. Но, разумеется, Дечебал, заканчивающий "Гнесинку" (закончил в 1997 году по специальностям: композиция и теория музыки), уже лишен "дара непонимания", что это такое. Цикл фортепьянных пьес он называет, словно имитируя ребяческое восхищение "Букашки", — но это литературные мелизмы, украшательство со стороны. Хотя какой-нибудь слушатель и "купится" - хихикнет, услыхав заголовок пьески: "Одинокая козявка заблудилась в одуванчике". Мило! Но я такой противник "программности", как, скажем, и Г Ларош, и готов услышать в "Полете шмеля" заодно и ... прошу меня извинить! — урчание в желудке, а в этюде Шопена № 12 до минор, опус 10, — не "революционность" его, а известные темпо-ритм и тембро-тон...
Так же лукаво-наивно для меня название 24 прелюдий — "Зодиак", да и композитор сам, вроде бы "страхуясь", объявил перед исполнением 15 из них (на концерте 4.04.98 он исполнил 4 пьесы в цикле), что у каждого слушателя, конечно, свое может быть представление о "Деве", "Раке", "Козероге" и т.д.
Хотя были мы уведомлены музыковедом, что Д. Г. читает много философов и любит Лосева и Платона, а потому в музыке его не только живописность, лиризм, юмор, но и "глубина", — это все же больше побуждение, усилие, а порой потуга, нежели свершение. Надо постараться забыть, что до него тоже сочинялась музыка и существуют целые континенты или океаны ее, — тогда молодому композитору будут прощаться местами вольно-невольные шопеновские, скажем, интонации или пентатонические краски Дебюсси и т.д.
Это написано мной когда-то, а теперь, в случае, когда композитор громоздит предо мной на концертной эстраде симфонические конструкции, я уже никак не могу призывать "постараться забыть" ту самую "рутину, благодаря которой достигается красота или — допустим: "красота".
Я имею то, что имею сию минуту — музыку, и мне совершенно безразлично (и нечего меня в это посвящать), что она, именно эта музыка, сочинена "под впечатлением от альбома певицы Лизы" (указано в программке концерта), а не от порыва ветра, налетевшего на гладь озера, к примеру. А вот то, что "Вокализ" ею "перекликается с поэмой Р.Штра-уса "Смерть и просветление" (признание — там же, в программке), даже без этою простодушною "саморазоблачения" была бы ясна "сущностность" его, Дечебала, так сказать, академического романтизма. От такого парадокса, должно быть, неуютно шевельнутся в гробах своих и Р.Штраус, и Вагнер, и Лист...
Все равно, что с ног на голову поставить понятие — приложить к их музыке "академизм", то, чему их творчество противостояло. Косной становится только схема, традиционный трафарет, по которому кроит свои "симфополотна" Дечебал, полагая, вероятно, что тем самым в наши 90-е годы обеспечивает их "залогом прочности". В них же — "красивые" банальности, пересказываемые музыкантом, одаренным в смысле прилежания, а мелодический дар, который все же ему присущ, отливается в "инородные" сосуды, словно тонкое вино — не в бокал, а в бассейн или пруд, в котором кипит потешное, в духе минувших веков, корабельное сражение.
Прослушав его "Вокализ", я ощутил: это — этюд, по недоразумению, а, скорей, амбициозно развитый, "раздутый" в "поэму для оркестра" (авторский подзаголовок). А после его "Романтической симфонии" (соч. 1992 г.) в четырехручной фортепьянной версии, две части которой, исполненные автором и Светланой Григоруца, меня подкупили — я сделал для себя предположение: композитор этот — очаровательный миниатюрист! Зачем вот только, если у тебя получился, кажется, чудесный, акварельный эскиз, непременно грунтовать обширный холст и браться за масло. Найденное тобой или свыше подаренное тебе маленькое чудо растворится в первой же оркестровой волне. Останется лишь "общее правило".
Пусть мне интереснее та музыка, в которой, как у Веберна, ликвидирован "атрибут" переживающегося, и сама музыка становится центром "одушевленной" формы. А уж тем более лишен я способности вдохновляться изречениями древних китайских мудрецов перед тем, как "потреблять" музыку Дечебала (а это его предложение), в которой, на мой слух, излишество "рамплисажных" элементов, "соединительной ткани", мотивировок, связующих основной материал, иначе, симфонизированного "буквализма", когда автор демонстрирует известные способы высказывания "одной фразы, существующей до слов, которую не передадут и тысяча мудрецов" (я как раз процитировал из программки концерта древнекитайскую мудрость, предложенную композитором в качестве "введения в мир образов" его симфонии-сюиты "Виток", соч. 1990 г.).
И тем не менее, мне сдается, что Бог не обделил меня свойством рефлексировать музыкально-простодушное, "игрушечное". Может, потому что такая музыка - сама себе форма. Еще раз цитирую старую рукопись:
"Умилили более всего меня его пьесы для флейты и фортепьяно (4.04.98 тоже были исполнены 5 пьес — из цикла "Воспоминания" для блок-флейты и ф-но), где столько "пейзанского" естества, что казалось, смени исполнитель (автор) черный с галстуком костюм на какую-нибудь фольклорную чуйку, родился бы звукозрительный образ, и не "сермяжный" вовсе — но трогательный, в силу свежести, искренности незатейливой мелодики. Жаль, дыхание было у дудочек (двух тембров) больно хилое, почти "дистрофическое", вернее, не столько концертное, сколько домашнее..."
Я сверяю сейчас свои прежние впечатления от Д.Г. со свежими и обнаруживаю, что мне и нынче не чужда та моя, в общем, доброжелательная тональность. И уж выскажусь до конца "по старому счету", хоть и, быть может, оно потеряло свою актуальность. "Вот и я, сторонник "чистой" музыки, сбиваюсь, однако, на ассоциации, которым требуется не одно ухо, но и глаз. Что ни говори, а ''программности" не чурались даже выдающиеся новаторы, пытаясь подсказать музыкальное настроение пьесы, ну таким, хотя бы, поэтическим названием: "И луна озаряет развалины храма"... А сколько в музыкальной литературе было Орфеев? На моем: счету: Глюк, Лист, Стравинский...
И вот "Орфей" Григоруца. Назван: инструментальный спектакль для органа, рояля и ансамбля ударных. Увы, последних не было. Но вещь потенциально впечатляет, т.е. загружает меня внутренне тем, в чем хочется разобраться. Правда, раз прослушать её недостаточно. Успеваешь только о чем-то догадаться. В этом "Орфее" нет, конечно, листовской выспренности и холодного "аналитизма" (хотя в нем своя прелесть, точнее, смак) Игоря Федоровича, "Не ищите здесь знакомых сюжетных ходов (ну, еще чего!..), — попросил нас автор (без "микролекций" он играть не хочет). - Представьте два состояния: певец собеседует с богами. Это часть первая — "Мистерия". А вторая — "Стикс" (одна из речек в аду у греков). Тут — соответственно... что может навеять сырость тех берегов?.."
Интересна тембровая согласованность "царя инструментов" (партия органа - Л Янковская) и рояля (тоже ведь ударный): будто стежки стальной иглы прошивают тяжелый, что волна океанская, бархат... Но местами - вероятно, от несыгранности музыкантов (за роялем был автор) — орган буквально "топит" пианиста, его пальцы касаются клавиш "неслышно"..." (на этом моя рукопись обрывается).
Живой композитор, так нуждающийся в искусственных, заемных словесных клише-подпорках (вроде: "Спокойствие вечности", "Утро жизни", "Всемирное празднество"...), чтобы объяснить, что "произведение раскрывает" (как по "ликбезу") те конкретные музыкальные идеи, которые рождаются в его воображении, словно "вздрючивает" с помощью оркестровой энергетики, экстатические механизмы которой им изучены, до "масштабов" всех этих "первозданностей", от "полноты" до "сумерек жизни", "недр ночи" и прочих псевдо-"вагнеризмов". Я же морщусь, когда доморощенный Логе, бог-громовержец, обрушивает на меня устрашающее presto) грохота, с эффектами ритмических "спотыканий", со сбоями, изломами "раскатов", ударом большого гонга, от которого "душа в пятки" броситься должна... все это, вероя1тно, может впечатлять на того, кто такое слышит впервые, не догадываясь, как оно банально. Но я держу в уме проэкспонированный ранее исходный материал, от которого и совершаются все рывки и броски, трансформации в область "грозно-величавого", — а это что-то достаточно скромное, непритязательное, фольклорное, тем к себе и располагающее, — дойна, танец, марш для деревенского оркестрика... И говорю: не надо меня "запугивать" игрушечным "светопреставлением".
Это через стенку от вас, филармонии, есть "полигон" (им. Охлопкова), где от избытка невежества, вечно в финале своих "performance"-сов воспаряют в "комизм" под худосочные аккомпанементы музыкальных суррогатов. Это там, скажем, вампиловский герой "поневоле становится странником, одинаково чуждым для всех", — цитирую программку концерта в филармонии 4.04. Во мне же куда более реакцию всерьез вызывает цикл песен Григоруца на стихи А. Турханова (названный, правда, пышно: Кантата "Странники") — мелодическими рисунками (тексты все равно не воспринять в пении), где "графика" настроений самодостаточна, интимно-доверительна и, слава богу, далека от "прокламаций" словом, которое не иначе, как все опошлит. Ах, бегите стремглав словоблудия там, где вас посещает музыкальное вдохновение!
Дечебал Григоруца — все же музыкант, которому, кажется, есть что сказать звуками. Меня, едва ли не "черного" пессимиста, конечно, может "эпатировать" такая сентенция композитора: "Нельзя забывать, что основы мира не подвержены порче (они, по-моему, исходно "порочны" и "враждебны" душе человеческой как природной аномалии, — Я.С-М.). Сущность его неизменно прекрасна и совершенна. Что же касается мирового зла, то это лишь краткая (!) болезнь, мимолетная гримаса на лике Вселенной, обреченная на неминуемое исчезновение". Более чем оригинально! Но Д.Г. мне симпатичен своей трубочкой - на ней он выпевает негромкую попевочку, которая, как лесной цветочек в тени дуба, и зачем ей-то тянуться в высоту корабельной мачты?.. А свой нервический динамизм Д.Г. вкладывает в зажигательное музицирование на рояле, и нет, на мой слух, нужды "вводить в бой" резервы меди и литавр.
Следует ли из этого, что, по-моему, только камерная музыка ему органична? Но нелепо мне ему что-то там "советывать". Я-то знаю, как свойственна молодым поза мудрецов и замах богатырей. Это-то и органично. И ценностно то, что творческое счастье Д.Г. — в истинной музыке, в той, что от века и не исключает того современного экспериментирования, что сродни или адекватно, ну, например, бетховенским или вагнеровским новациям в свой век. И не заражен азартом он глушить гипер-звучностями и наркотизировать генераторами ритмов стада двуногих на стадионах.
Ну а то, что Дечебала "заносит" в философию... так ведь и я, вдвое его старше, пытаясь выразить всего лишь впечатление от концерта, "впадаю" в тон "высокого музыковедения", забывая на время, что — профан. Таков соблазн романтизма "по-человечески" во все времена!

Яков Серпов-Молотов

Оглавление

В начало
© 1990- Дечебал Григоруца
  Rambler's Top100